Имя И.А. Гончарова тесно связано с Ульяновском (Симбирском)..:

Дом Гончарова, Беседка в Винновской роще и другие памятные места

известны молодёжи. Обращение к творчеству великого земляка

позволяет лучше усваивать приобретённые знания, глубже

анализировать художественные произведения, тем самым повышая свой

интеллектуальный уровень и уровень самооценки.5 апреля 2012г. в городе

Ульяновске проходил творческий фестиваль театрализаций

«Литературный бал героев И.А. Гончарова», посвящённый 200-летию со

дня рождения писателя.

Городской творческий фестиваль «Литературный бал героев И.А.

Гончарова» - это демонстрация актёрских, декламаторских,

режиссёрских способностей участников фестиваля на материале

фрагментов произведений И.А. Гончарова.Цели и задачи фестиваля.

1.

Привлечение внимания учащейся молодёжи к знаменательной дате

– 200-летию со дня рождения И.А. Гончарова.

1.

Создание дополнительной мотивации обращения учащихся к

произведениям писателя.

1.

Повышение у учащихся интереса к библиотекам, книжной

культуре, отечественной классической литературе.

1.

Приобретение старшеклассниками читательского опыта

посредством творческого освоения произведений И.А. Гончарова.

1.

Возможность реализации творческих способностей учащихся.

Ученики 10 класса МБОУ "СОШ №52" г.Ульяновска приняли участие в

городском творческом фестивале «Литературный бал героев И.А.

Гончарова» и в областном конкурсе "Золотая маска",где заняли

призовые места.

Предлагается сценарий выступления, составленный учителем и

учащимися 10 класса. К материалу прилагается презентация,

выполненная учащимися и фотографии.

Учитель.

Сегодня мы перелистаем страницы произведений

Ивана Александровича Гончарова.

В творческом наследии

писателя романы “Обыкновенная история”, “Обломов”,

“Обрыв” занимают главнейшее место. В них Иван

Александрович видел своеобразную трилогию.

“Я вижу не три романа, а один. Все они связаны одной

общей нитью, одною последовательною идеею – перехода

от одной эпохи русской жизни, которую я переживал, к

другой”,-писал И.А. Гончаров.

Общая тема всех романов – Россия на переломе двух

исторических эпох.

Итак,"Обыкновенная история" - первый роман Гончарова,

получивший широкое признание.

Ученики.

-Л.Н. Толстой советовал современникам: “Прочтите

эту прелесть. Вот где учишься жить. Видишь разные

взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с

одним не согласиться, но зато свой собственный

становится умней и яснее”.

-Я ОБРАТИЛ ВНИМАНИЕ НА МУЗЫКАЛЬНОСТЬ

РОМАНА.ОНА ДОСТИГАЕТ ВНЕШНЕГО НАПРЯЖЕНИЯ В

ОПИСАНИИ КОНЦЕРТА.

У. ДАВАЙТЕ ВСПОМНИМ ОДИН ИЗ ЭПИЗОДОВ

.

ОТРЫВОК ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЯ «ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ».

-Велика роль музыки в раскрытии характеров героев. Через

весь роман «Обломов» лейтмотивом проходит одна

музыкальная тема ария Нормы "Casta diva".Это любимое

произведение не только Обломова, но и самого

Гончарова.

Учитель.

Вспомним один из эпизодов.(Инсценирование.)

Вдруг Ольга явилась перед ним на пороге балкона; он подал ей стул, и она села подле

него.

— Правда ли, что вы очень скучаете? — спросила она его.

— Правда, — отвечал он, — но только не очень... У меня есть занятия.

— Андрей Иваныч говорил, что вы пишете какой-то план?

— Да, я хочу ехать в деревню пожить, так приготовляюсь понемногу.

— А за границу поедете?

— Да, непременно, вот как только Андрей Иваныч соберется.

— Вы охотно едете? — спросила она.

— Да, я очень охотно...

Он взглянул: улыбка так и ползает у ней по лицу, то осветит глаза, то разольется по

щекам, только губы сжаты, как всегда. У него недостало духа солгать покойно.

— Я немного... ленив... — сказал он, — но...

Ему стало вместе и досадно, что она так легко, почти молча, выманила у него сознание в

лени. «Что она мне? Боюсь, что ли, я ее?» — думал он.

— Ленивы! — возразила она с едва приметным лукавством. — Может ли это быть?

Мужчина ленив — я этого не понимаю.

«Чего тут не понимать? — думал он, — кажется, просто».

— Я всё больше дома сижу, оттого Андрей и думает, что я...

— Но, вероятно, вы много пишете, — сказала она, — читаете. — Читали ли вы...

Она смотрела на него так пристально.

— Нет, не читал! — вдруг сорвалось у него в испуге, чтоб она не вздумала его

экзаменовать.

— Чего? — засмеявшись, спросила она. И он засмеялся...

— Я думал, что вы хотите спросить меня о каком-нибудь романе: я их не читаю.

— Не угадали; я хотела спросить о путешествиях...

Он зорко поглядел на нее: у ней всё лицо смеялось, а губы нет...

«О! да она... с ней надо быть осторожным...» — думал Обломов.

— Что же вы читаете? — с любопытством спросила она.

— Я, точно, люблю больше путешествия...

— В Африку? — лукаво и тихо спросила она.

Он покраснел, догадываясь, не без основания, что ей было известно не только о том, что

он читает, но и как читает.

— Вы музыкант? — спросила она, чтоб вывести его из смущения.

В это время подошел Штольц.

— Илья! Вот я сказал Ольге Сергеевне, что ты страстно любишь музыку, просил спеть

что-нибудь... «Casta diva».

— Зачем же ты наговариваешь на меня? — отвечал Обломов. — Я вовсе не страстно

люблю музыку...

— Каков? — перебил Штольц. — Он как будто обиделся! Я рекомендую его как

порядочного человека, а он спешит разочаровать на свой счет!

— Я уклоняюсь только от роли любителя: это сомнительная, да и трудная роль!

— Какая же музыка вам больше нравится? — спросила Ольга.

— Трудно отвечать на этот вопрос! всякая! Иногда я с удовольствием слушаю сиплую

шарманку, какой-нибудь мотив, который заронился мне в память, в другой раз уйду на

половине оперы; там Мейербер зашевелит меня; даже песня с барки: смотря по

настроению! Иногда и от Моцарта уши зажмешь...

— Значит, вы истинно любите музыку.

— Спойте же что-нибудь, Ольга Сергеевна, — просил Штольц.

— А если мусьё Обломов теперь в таком настроении, что уши зажмет? — сказала она,

обращаясь к нему.

— Тут следует сказать какой-нибудь комплимент, — отвечал Обломов. — Я не умею, да

если б и умел, так не решился бы...

— Отчего же?

— А если вы дурно поете! — наивно заметил Обломов. — Мне бы потом стало так

неловко...

— Как вчера с сухарями... — вдруг вырвалось у ней, и она сама покраснела и бог знает

что дала бы, чтоб не сказать этого. — Простите — виновата!.. — сказала она.

Обломов никак не ожидал этого и потерялся.

— Это злое предательство! — сказал он вполголоса.

— Нет, разве маленькое мщение, и то, ей-богу, неумышленное, за то, что у вас не нашлось

даже комплимента для меня.

— Может быть, найду, когда услышу.

— А вы хотите, чтоб я спела? — спросила она.

— Нет, это он хочет, — отвечал Обломов, указывая на Штольца.

— А вы?

Обломов покачал отрицательно головой.

— Я не могу хотеть, чего не знаю.

— Ты грубиян, Илья! — заметил Штольц. — Вот что значит залежаться дома и надевать

чулки...

— Помилуй, Андрей, — живо перебил Обломов, не давая ему договорить, — мне ничего

не стоит сказать: «Ах! я очень рад, буду счастлив, вы, конечно, отлично поете... —

продолжал он, обратясь к Ольге, — это мне доставит» и т. д. Да разве это нужно?

— Но вы могли пожелать по крайней мере, чтоб я спела... хоть из любопытства.

— Не смею, — отвечал Обломов, — вы не актриса...

— Ну, я вам спою, — сказала она Штольцу.

— Илья, готовь комплимент.

Между тем наступил вечер. Засветили лампу, которая, как луна, сквозила в трельяже с

плющом. Сумрак скрыл очертания лица и фигуры Ольги и набросил на нее как будто

флёровое покрывало; лицо было в тени: слышался только мягкий, но сильный голос, с

нервной дрожью чувства.

Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца; в одних выражалось страдание с

неясным предчувствием счастья, в других радость, но в звуках этих таился уже зародыш

грусти.

От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса билось сердце, дрожали

нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и тот же момент хотелось умереть,

не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни...

Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слезы, и еще труднее было душить

ему радостный, готовый вырваться из души крик. Давно не чувствовал он такой бодрости,

такой силы, которая, казалось, вся поднялась со дна души, готовая на подвиг.

Он в эту минуту уехал бы даже за границу, если б ему оставалось только сесть и поехать.

В заключение она запела «Casta diva»: все восторги, молнией несущиеся мысли в голове,

трепет, как иглы, пробегающий по телу, — всё это уничтожило Обломова, он изнемог.

— Довольны вы мной сегодня? — вдруг спросила Ольга Штольца, перестав петь.

— Спросите Обломова, что он скажет? — сказал Штольц.

— Ах! — вырвалось у Обломова.

Он вдруг схватил было Ольгу за руку и тотчас же оставил и сильно смутился.

— Извините... — пробормотал он.

— Слышите? — сказал ей Штольц. — Скажи по совести, Илья: как давно с тобой не

случалось этого?

— Это могло случиться сегодня утром, если мимо окон проходила сиплая шарманка... —

вмешалась Ольга с добротой, так мягко, что вынула жало из сарказма.

Он с упреком взглянул на нее.

— У него окна по сю пору не выставлены: не слыхать, что делается наруже, — прибавил

Штольц.

Обломов с упреком взглянул на Штольца.

Штольц взял руку Ольги...

— Не знаю, чему приписать, что вы сегодня пели, как никогда не пели, Ольга Сергеевна,

по крайней мере я давно не слыхал. Вот мой комплимент! — сказал он, целуя каждый

палец у нее.

Штольц уехал. Обломов тоже собрался, но Штольц и Ольга удержали его.

— У меня дело есть, — заметил Штольц, — а ты ведь пойдешь лежать... еще рано...

— Андрей! Андрей! — с мольбой в голосе проговорил Обломов. — Нет, я не могу

остаться сегодня, я уеду! — прибавил он и уехал.

Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперед по комнате; на

заре ушел из дома, ходил по Неве, по улицам, бог знает что чувствуя, о чем думая...

Ученики.

-Именно музыка помогла Обломову постичь и смысл

жизни, и любовь. Музыка приводит его в необыкновенное

состояние, оттого что найдена душа.

Душа его подобна струнам, но какая музыка на них будет

сыграна завтра?

Учитель. Проходит музыка, и тускнеет образ героя.

-А у нас в душе еще звучит Casta diva, волнующая музыка

тех кратких мгновений возвышенной гармонии, когда в

унисон бились сердца.

-Прочитав роман ,я была удивлена способностью

Ивана Александровича Гончарова создавать тонкий,

очень точный портрет человека. Посмотрите на эти

мелкие персонажи: Алексеев, Тарантьев.

Алексеев: человек неопределенных лет… неопределенный.

Ухитряется всех любить. Изречение: “Они любят всех и

потому добры, а, в сущности, они никого не любят и добры

потому, что не злы. Никто не замечает появления их на

свет. Это “безличный намек на людскую массу, глухое

отзвучие, неясный отблеск”.

Тарантьев: угрюм, недоброжелателен, высокомерен, умен,

хитер, скорее на нашем языке – бюрократ. В отличие от

других посетителей дана полная биография Тарантьева.

Учитель.Эти два типа – “двойники” героя, каким он показан

в начале. Неспособность Обломова к самостоятельному

действию повторена и в Алексееве – “человек без

поступков”, и в Тарантьеве “мастере говорить, но как нужно

было двинуть пальцем, тронуться с места, применить

созданную же им теорию к делу и дать практический ход –

он был другой человек.”

Ученики.

А я увидела ещё одного двойника.

Обломов и Захар как братья-близнецы, которые один без

другого просто существовать не могут. Причем Захар —

карикатура на своего барина. Рабство их взаимно. Но,

кажется, оба они этим состоянием вполне довольны.

Захар: “А у этого ни рожи ни кожи, ни видения”. Это

первый человек, которому сказал Обломов о своей беде.

Учитель. Вот одна из сцен.

.(Инсценирование.)

— Здравствуй, земляк, — отрывисто сказал Тарантьев, протягивая мохнатую руку к

Обломову. — Чего ты это лежишь по сю пору, как колода?

— Не подходи, не подходи: ты с холода! — говорил Обломов, прикрываясь одеялом.

— Вот еще — что выдумал — с холода! — заголосил Тарантьев. — Ну, ну, бери руку,

коли дают! Скоро двенадцать часов, а он валяется!

Он хотел приподнять Обломова с постели, но тот предупредил его, опустив быстро ноги и

сразу попав ими в обе туфли.

— Я сам сейчас хотел вставать, — сказал он зевая.

— Знаю я, как ты встаешь: ты бы тут до обеда провалялся. Эй, Захар! Где ты там, старый

дурак? Давай скорей одеваться барину.

— А вы заведите-ка прежде своего Захара, да и лайтесь тогда! — заговорил Захар, войдя в

комнату и злобно поглядывая на Тарантьева. — Вон натоптали как, словно разносчик! —

прибавил он.

— Ну, еще разговаривает, образина! — говорил Тарантьев и поднял ногу, чтоб сзади

ударить проходившего мимо Захара; но Захар остановился, обернулся к нему и

ощетинился.

— Только вот троньте! — яростно захрипел он. — Что это такое? Я уйду... — сказал он,

идучи назад к дверям.

— Да полно тебе, Михей Андреич, какой ты неугомонный! Ну что ты его трогаешь? —

сказал Обломов. — Давай, Захар, что нужно!

Захар воротился и, косясь на Тарантьева, проворно шмыгнул мимо его.

Обломов, облокотясь на него, нехотя, как очень утомленный человек, привстал с постели

и, нехотя же перейдя на большое кресло, опустился в него и остался неподвижен, как сел.

Захар взял со столика помаду, гребенку и щетки, напомадил ему голову, сделал пробор и

потом причесал его щеткой.

— Умываться теперь, что ли, будете? — спросил он.

— Немного погожу еще, — отвечал Обломов, — а ты поди себе.

— Ах, да и вы тут? — вдруг сказал Тарантьев, обращаясь к Алексееву в то время, как

Захар причесывал Обломова. — Я вас и не видал. Зачем вы здесь? Что это ваш

родственник какая свинья! Я вам все хотел сказать...

— Какой родственник? У меня никакого родственника нет, — робко отвечал оторопевший

Алексеев, выпуча глаза на Тарантьева.

— Ну, вот этот, что еще служит тут, как его?.. Афанасьев зовут. Как же не родственник?

— родственник.

— Да я не Афанасьев, а Алексеев, — сказал Алексеев, — у меня нет родственника.

— Вот еще не родственник! Такой же, как вы, невзрачный, и зовут тоже Васильем

Николаичем.

— Ей-богу, не родня; меня зовут Иваном Алексеичем.

— Ну, все равно, похож на вас. Только он свинья; вы ему скажите это, как увидите.

— Я его не знаю, не видал никогда, — говорил Алексеев, открывая табакерку.

— Дайте-ка табаку! — сказал Тарантьев. — Да у вас простой, не французский? Так и есть,

— сказал он понюхав. — Отчего не французский? — строго прибавил потом. — Да, еще

этакой свиньи я не видывал, как ваш родственник, — продолжал Тарантьев. — Взял я

когда-то у него, уж года два будет, пятьдесят рублей взаймы. Ну, велики ли деньги

пятьдесят рублей? Как, кажется, не забыть? Нет, помнит: через месяц, где ни встретит: «А

что ж должок?» — говорит. Надоел! Мало того, вчера к нам в департамент пришел:

«Верно, вы, говорит, жалованье получили, теперь можете отдать». Дал я ему жалованье:

пошел при всех срамить, так он насилу двери нашел. «Бедный человек, самому надо!» Как

будто мне не надо! Я что за богач, чтоб ему по пятидесяти рублей отваливать! Дай-ка,

земляк, сигару.

— Сигары вон там, в коробочке, — отвечал Обломов, указывая на этажерку.

Он задумчиво сидел в креслах, в своей лениво-красивой позе, не замечая, что вокруг него

делалось, не слушая, что говорилось. Он с любовью рассматривал и гладил свои

маленькие, белые руки.

— Э! Да это всё те же? — строго спросил Тарантьев, вынув сигару и поглядывая на

Обломова.

— Да, те же, — отвечал Обломов машинально.

— А я говорил тебе, чтоб ты купил других, заграничных? Вот как ты помнишь, что тебе

говорят! Смотри же, чтоб к следующей субботе непременно было, а то долго не приду.

Вишь, ведь какая дрянь! — продолжал он, закурив сигару и пустив одно облако дыма на

воздух, а другое втянув в себя. — Курить нельзя.

— Ты рано сегодня пришел, Михей Андреич, — сказал Обломов зевая.

— Что ж, я надоел тебе, что ли?

— Нет, я так только заметил; ты обыкновенно к обеду прямо приходишь, а теперь только

еще первый час.

— Я нарочно заранее пришел, чтоб узнать, какой обед будет. Ты все дрянью кормишь

меня, так я вот узнаю, что-то ты велел готовить сегодня.

— Узнай там, на кухне, — сказал Обломов.

Тарантьев вышел.

— Помилуй! — сказал он воротясь. — Говядина и телятина! Эх, брат Обломов, не умеешь

ты жить, а еще помещик! Какой ты барин? По-мещански живешь; не умеешь угостить

приятеля! Ну, мадера-то куплена?

— Не знаю, спроси у Захара, — почти не слушая его, сказал Обломов, — там, верно, есть

вино.

— Это прежняя-то, от немца? Нет, изволь в английском магазине купить.

— Ну, и этой довольно, — сказал Обломов, — а то еще посылать!

— Да постой, дай деньги, я мимо пойду и принесу; мне еще надо кое-куда сходить.

Обломов порылся в ящике и вынул тогдашнюю красненькую десятирублевую бумажку.

— Мадера семь рублей стоит, — сказал Обломов, — а тут десять.

— Так дай все: там дадут сдачи, не бойся!

Он выхватил из рук Обломова ассигнацию и проворно спрятал в карман.

— Ну, я пойду, — сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а к пяти часам буду; мне надо кое-

куда зайти: обещали место в питейной конторе, так велели понаведаться... Да вот что,

Илья Ильич: не наймешь ли ты коляску сегодня, в Екатерингоф ехать? И меня бы взял.

Тарантьев ушел было в переднюю, но вдруг воротился опять.

— Забыл совсем! Шел к тебе за делом с утра, — начал он, уж вовсе не грубо. — Завтра

звали меня на свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего фрака надеть; мой-то,

видишь ты, пообтерся немного...

— Как же можно! — сказал Обломов, хмурясь при этом новом требовании. — Мой фрак

тебе не впору...

— Впору; вот не впору! — перебил Тарантьев. — А помнишь, я примеривал твой сюртук:

как на меня сшит! Захар, Захар! Подь-ка сюда, старая скотина! — кричал Тарантьев.

Захар зарычал, как медведь, но не шел.

— Позови его, Илья Ильич. Что это он у тебя какой? — жаловался Тарантьев.

— Захар! — кликнул Обломов.

— О, чтоб вас там! — раздалось в передней вместе с прыжком ног с лежанки.

— Ну, чего вам? — спросил он, обращаясь к Тарантьеву.

— Дай сюда мой черный фрак! — приказывал Илья Ильич. — Вот Михей Андреич

примерит, не впору ли ему: завтра ему на свадьбу надо...

— Не дам фрака, — решительно сказал Захар.

— Как ты смеешь, когда барин приказывает? — закричал Тарантьев. — Что ты, Илья

Ильич, его в смирительный дом не отправишь?

— Да, вот этого еще недоставало: старика в смирительный дом! — сказал Обломов. —

Дай, Захар, фрак, не упрямься!

— Не дам! — холодно отвечал Захар. — Пусть прежде они принесут назад жилет да нашу

рубашку: пятый месяц гостит там. Взяли вот этак же на именины, да и поминай как звали;

жилет-то бархатный, а рубашка тонкая, голландская: двадцать пять рублей стоит. Не дам

фрака!

— Ну, прощайте! Черт с вами пока! — с сердцем заключил Тарантьев, уходя и грозя Захару

кулаком. — Смотри же, Илья Ильич, я найму тебе квартиру — слышишь ты? — прибавил

он.

— Ну хорошо, хорошо! — с нетерпением говорил Обломов, чтоб только отвязаться от

него.

— А ты напиши тут, что нужно, — продолжал Тарантьев, — да не забудь написать

губернатору, что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов

чтоб суп был на столе! Да что ты не велел пирога сделать?

Но Обломов молчал; он давно уж не слушал его и, закрыв глаза, думал о чем-то другом.

С уходом Тарантьева в комнате водворилась ненарушимая тишина минут на десять.

Обломов был расстроен и письмом старосты и предстоящим переездом на квартиру и

отчасти утомлен трескотней Тарантьева. Наконец он вздохнул.

— Что ж вы не пишете? — тихо спросил Алексеев. — Я бы вам перышко очинил.

— Очините, да и бог с вами, подите куда-нибудь! — сказал Обломов. — Я уж один

займусь, а вы после обеда перепишете.

— Очень хорошо-с, — отвечал Алексеев. — В самом деле, еще помешаю как-нибудь... А я

пойду пока скажу, чтоб нас не ждали в Екатерингоф. Прощайте, Илья Ильич.

Но Илья Ильич не слушал его: он, подобрав ноги под себя, почти улегся в кресло и,

подгорюнившись, погрузился не то в дремоту, не то в задумчивость.

Учитель.

Итак, роман "Обломов" прочитан. Но это не то

произведение, которое быстро забываешь. О нем думаешь,

споришь, рассуждаешь. Роман следует прочитать как

размышление о русском характере, о России, о ее судьбе.

Учитель.

Роман «Обрыв» заключительный в трилогии.

Что вы можете о нём сказать?

Ученики.

-«Любимое дитя моей фантазии» – так Иван

Александрович называл свой "Обрыв". Произведение

было задумано в 1849 году. Гончаров постоянно ездил

на Волгу, в родной Симбирск, не только повидать

родных, но запастись новыми сюжетами и

жизненными наблюдениями. В 1849 он опять приехал

на Родину – «тут толпой нахлынули ко мне старые,

знакомые лица <…> Сады, Волга, обрывы Поволжья,

родной воздух, воспоминания детства – все это залегло

мне в голову». Появилась задумка нарисовать местом

действия будущего произведения близкие сердцу

волжские пейзажи.

-Обрыв – это символ. Обрыв, за которым , с одной

стороны, начинается новая жизнь, где правда бабушки,

обрыв ,через который надо перейти Вере , чтобы

окончательно утвердиться в своей правде и правоте над

теорией Марка.

-Но, с другой стороны, обрыв-это не только символ

падения, но и символ возвышения, потому что именно

над обрывом видит Райский Веру,

как прекрасную статую, застывшую в величественной

красоте.

Учитель.Не случайно все три образа сливаются у

Гончарова в образ России свободной ,России

возвышенной с её падениями и взлётами.

Учитель. Послушаем один из отрывков.

Райский, живо принимая впечатления, меняя одно на другое, бросаясь от искусства к

природе, к новым людям, новым встречам, — чувствовал, что три самые глубокие его

впечатления, самые дорогие воспоминания, бабушка, Вера, Марфенька — сопутствуют

ему всюду, вторгаются во всякое новое ощущение, наполняют собой его досуги, что с

ними тремя — он связан и той крепкой связью, от которой только человеку и бывает

хорошо — как ни от чего не бывает, и от нее же бывает иногда больно, как ни от чего,

когда судьба неласково дотронется до такой связи.

Эти три фигуры являлись ему, и как артисту, всюду. Плеснет седой вал на море, мелькнет

снежная вершина горы в Альпах — ему видится в них седая голова бабушки. Она

выглядывала из портретов старух Веласкеза, Жерар-Дова, — как Вера из фигур Мурильо,

Марфенька из головок Греза, иногда Рафаэля…

На дне швейцарских обрывов мелькал образ Веры, над скалами снилась ему его отчаянная

борьба с ней… Далее — брошенный букет, ее страдание, искупление… все!

Он вздрагивал и отрезвлялся, потом видел их опять, с улыбкой и любовью

протягивающими руки к нему.

Три фигуры следовали за ним и по ту сторону Альп, когда перед ним встали другие три

величавые фигуры: природа, искусство, история…

Он страстно отдался им, испытывая новые ощущения, почти болезненно потрясавшие его

организм.

В Риме, устроив с Кириловым мастерскую, он делил время между музеями, дворцами,

руинами, едва чувствуя красоту природы, запирался, работал, потом терялся в новой

толпе, казавшейся ему какой-то громадной, яркой, подвижной картиной, отражавшей в

себе тысячелетия — во всем блеске величия и в поразительной наготе всей мерзости —

отжившего и живущего человечества.

И везде, среди этой горячей артистической жизни, он не изменял своей семье, своей

группе, не врастал в чужую почву, все чувствовал себя гостем и пришельцем там. Часто, в

часы досуга от работ и отрезвления от новых и сильных впечатлений раздражительных

красок юга — его тянуло назад, домой. Ему хотелось бы набраться этой вечной красоты

природы и искусства, пропитаться насквозь духом окаменелых преданий и унести все с

собой туда, в свою Малиновку…

За ним все стояли и горячо звали к себе — его три фигуры: его Вера, его Марфенька,

бабушка. А за ними стояла и сильнее их влекла его к себе — еще другая, исполинская

фигура, другая великая «бабушка» — Россия.

Учитель.

Наша встреча подошла к концу .Но жизнь продолжает

давать нам свои уроки.

Как жить – чувством или разумом? Нет прямого ответа на

этот вопрос. Мы сами ищем ответы на вопросы, которые

ставит перед ним жизнь…

Гончаров помогает нам лучше понять и наш сегодняшний

день, и нашу историю.

Писатель не выносит приговора никому из своих героев,

Гончаров никогда и не походил на обличителя. Да, наивна

пустая мечтательность, но страшен деловой, расчетливый

прагматизм. Гончаров грустит по поводу рассказанных

историй, и просит, как когда-то Гоголь, не забывать

прекрасных движений души, которые особенно

свойственны человеку в его юности.

“Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких

юношеских лет в суровое ожесточающее мужество,

забирайте с собою все человеческие движения, не

оставляйте их на дороге, не подымите потом!”