СЦЕНАРИЙ ЛИТЕРАТУРНО-МУЗЫКАЛЬНОГО ВЕЧЕРА «ЕСЛИ ДУША РОДИЛАСЬ КРЫЛАТОЙ…»

(К 125-летию со дня рождения М. Цветаевой)

В один из московских осенних дней 1910 года из Трехпрудного переулка, что близ Патриарших прудов, вышла

невысокая круглолицая гимназистка и направилась в Леонтьевский переулок, где находилась типография

Мамонтова. В руках у ней была внушительная стопка стихов, в душе дерзость и нерешительность. В этот

знаменательный день, точная дата не установима, - Марина Цветаева, которой недавно исполнилось 18 лет,

постучалась в двери русской литературы.

Среди великих современников – Ахматовой, Мандельштама, Маяковского – Цветаевой была уготована

трагическая роль гения-заложника времени. То была трагедия одиночества и непризнанности. Цыетаева

принимала жизнь такою, какою она была, понимала ее трагедийную основу. Понятие рока было для нее не

простым звуком.

Она родилась в Москве 26 сентября 1892 года с субботу навоскресенье в полнось на Иоанна Богослова, почти

в самом центре Москвы, в Трехпрудном переулке, в небольшом уютном доме..

Красною нитью рябина зажглась

Падали листья

Я родилась

Спорили сотни

Колоколов

День был субботний

Иоанн Богослов

Ине и доныне

Хочется грызсть

Жаркой рябины горькую кисть.

(Рахманинов. «Колокола»)

Как многие поэты Цветаева охотно верила указующим знакам судьбы. Полночь, листопад, суббота – она

прочитала этот гороскоп легко и отчетливо. Рябина навсегда вошла в геральдику ее поэзии. Она стала

символом судьбы – пылающая и горькая.

(Пьеса)

Характер Марины формировался в семье, где многое способствовало трагизму ее мироощущения. Семейный

дом в Трехпрудном был построен на обломках, оставшихся от катастрофы.

Иван Владимирович Цветаев, филолог по образованию, создатьель музея Изящных искусств, потерял

молодую и горячо любимую жену Варвару Илевайскую. Мария Александровна Мейн, неся в сердце

собственную тяжелую утрату, вышла за Цветаева, движимая рассудочным долгом помочь вырастить двух

осиротевших детей. Они соединили свои судьбы почти по расчету – не материалному, а внутреннему: каждый

искал в другом защиты. Но заменить мать старшей дочери Валерии и младшему сыну Андрею – она не

смогла. Да и со своими детьми у Марии Александровны была определенная душевная дистанция. Особенно

это касалось Марины, которая не отличалась покорным характером.

К тому же Мария Александровна была прекрасной пианисткой, оцененной святилами музыки.

Но свой гений она расходовала лишь в гостиной дома, где слушателями были лишь дети. Она не могла не

понимать, что ее дар не реализован, и ее мечтой стало передать его детям. Отсюда строжайшая дисцтиплина

в занятиях музыкой. Особенно доставалсь Марине, которая подавала большие надежды. Ну чыто ж – музыка

и поэзия – побеги одного дерева. Ведь недаром Бальмонт так сказал в одном из своих писем: «Ты требуешь от

стихов того, что может дать только музыка!» Не тогда ли Мария Александровна напоила своих детей кровью

собственной тоски.(произведение)

Начавшаяся чахотка заставила Марию Александровну уехать в Италию. Начались месяцы и годы борьбы со

приближающейся смертью. Музыка отступала из жизни Марины. На смену ей пришла другая – насравненно

более притягательная – в изгибе рифм.

Музыкальное начало, пришедшее от матери, все же навсегда осталось в цветаевских стихах. Она

действительно писала свои стихи как музыку. Ей все гда страшно не хватало нот, при убогой, как ей казалось,

пунктуацйии. Вобрала она от матери и страстно-мятежную натуру, бунтарское начало.

Когда умерла мать, Марине не исполнилось и четырнадцати. Все особенности этого возраста выразились у

нее с обостроенной силой. Отсюда и ранимость, вспыльчивость, культ свободы, бунт. Первой жертвой мятежа

стал –увы – отец. Хотя обе дочери оставили об отце хорошие воспоминания. Ведь от отца Марина взяла свою

литературную двужильность.

Цветаева, судя по воспоминаниям, была равнодушна к изобразительному искусству, которому отец посвятил

всю свою жизнь, но она первосходно значал скульптуру, живопись на античные темы, и, следовательно,

впитала в себя «греко-римскую сюжетику». Может быть и дочь-то она назвала Ариадной поэтому.

Когда со смертью матери благополучие покинуло семью, Марина жила жизнью героев книг, которые она

беспорядочно читала отдинаково страдая за всех: Наполеон, его сын Герцог Рейхштадский, герой пьесы

Ростана «Орленок», По следам этой «наполеониады» Цветаева, не достигнув и 17 лет, поехала в Париж и

прослушала курс лекций по страфранцузской литературе. Она уже тогда писала стихи, рассказы, переводила.

Но и в Париже ни тоска, ни раздраженное бунтарство ее не оставили (произведение)

Дома до звезд, а небо ниже,

Земля в чаду ему близка.

В большом и радостном Париже

Все та же тайная тоска

В большом и радостном Париже

Мне снятся травы, облака,

И дальше смех и тени ближе.

И боль как прежде глубока.

Из Парижа Марина возвращается все в тот же осиротевший дом. Семейный очаг погибал на ее глазах. Не

было матери, неприятности отца с музеем, его явное и трогательное одиночество; в доме умолкла музыка;

мир сузился до книжных полок, между домашними холод. В стихотвторении «Столовая» она, по-видимому,

описывала обынчый день, ничем не примечательный, кроме, пожалуй, плохо скрытого раздражения.

Столовая четыре раза в день

Миришь на миг во всем друг другу чуждых.

Здесь разговор о самых скучных нуждах,

Безмолвен тот, кому ответить лень.

Все неустойчиво, недружелюбно, ломко,

Тарелок стук, беседа коротка:

- «Хотела в семь она прийти с катка?»

-«Нет, в девять» - ответить экономка.

Звонок. «Нас нет: уехали, скажи!»

- «Сегодня мы обедаем без света!»

Вновь тишина, не ждущая ответа;

Ведут беседу с вилками ножи.

- «Все кончили? Анюта, на тарелки!»…

Враждебный тон в негромких голосах,

И все глядят, как на стенных часах

Одна другую догоняют стрелки

Роняют стул…Торопятся шаги…

Прощай, о мир! Из-за тарелки супа!

Благодарят за пропитанье скупо

И вновь расходятся до ужина враги.

Поэтическая сила, еще не оформившаяся толкала ее на необдуманные поступки. Например, онат стрелялась

на виду у всех. Все этои крайне непохоже было на общепринятые нормы семейной жизни. Возможно,

впрочем, что это был модный тогда во всем начавшийся эпатаж буржуазных условностей. То был чисто

домашний и поэтому трижды жестокий театр.

Но стихи были, они лились через край. И она собрала стопку стихов и отправила их в редакцию Мамонтова,

где их напечатали в книге «Вечерний альбом». Книга состояла из трех разделов – «Детство», «Любовь»,

«Только тени». Это был своего рода дневник. По достоинству оценили стихи М. Волошин, В. Нарбут, Н.

Гумилев. Более сдержанным в оценке был Брюсов. Вообще, первой книге повезло. Никогда уже цветаевская

книга не будет встречена столь внимательно. После «Вечернего альбома» и «Волшебного фонаря» она

создала произведения великолепной поэтической мощи, которые не могли идти ни в какое сравнение с ее

первыми сборниками, но при этом не были так высоко оценены при ее жизни.

В самом начале 1912 года в жизни Цветаевой произошли два важных события. Они обвенчались с С. Эфроном

и у нее вышел сборник «Волшебный фонарь». Успех этого сборника был менее удачен, чем у его

предшественника «Вечернего альбома». По сути дела, эта книга была лишь продолжением детских стихов и

по смыслу и по поэтике. Но было в этой книге новое: появилась тема любви, так называемая «женская тема»:

Я только девочка. Мой долг

До брачного венца

Не забывать, что всюду волк

И помнить: я овца.

Мечтать о замке золотом,

Качать, кружить, трясти

Сначала куклу, а потом

Не куклу, а почти…

В моей руке не быть мечу,

Не зазвенеть струне.

Я только девочка, - молчу.

Ах, если бы и мне

Взглянув на звезды знать, что там

И мне звезда зажглась

И улыбаться всем глазам

Не опуская глаз.

К «Волшебному фонарю» Брюсов отнесся отрицательно. Он давно вынес приговор: «Поэтом ей не быть»,

Известную роль в неприятии поэзии Цветаевой мог играть и ее эмансипированный характер: независимый

вид, наголо остриженная голова (по совету подруги она остриглась наголо, для того, чтобы вились волосы). Но

к поэзии Брюсова она не была равнодушна.

Что касается Волошина, то именно в нем она, раньше чем в других, почувствовала полное понимание.

Волошин предугадал чутьем поэта – инезаурядный масштаб ее личности, будущий размах ее отрастающих

крыльев. Он понимал, что сквозь временную оболочку, неловко раздвигая мир, мучаясь как подросток от

своей угловатости, пробивается на свет поэзия.

Коктебель, когда там появилась Цветаева, уже становился местом поломничетсва писателей, художниокв,

артистов. Их привлекал не только гостеприимный дом, но и природа.

Но главным подарком Коктебеля для Марины стала встреча с Эфроном. Они познакомились 5 мая 1911 года

на волошинском коктебельском берегу.

Сергей и две его сестры гостили у Волоштина, еще не оправившись от страшной беды. Младший ребенок в

этой семье трагически погиб. На другой же день – все это было в 1910 году – покончила с собой мать.

Волошин, как добрый друг, увез Эфронов из Москвы, чтобы вывести их из депрессии. Сергей был

соврешненно раздавлен этим несчастьем. Горе обострило его болезнь – туберкулез легких.

Все это Марине предстояло узнать. Но она была по-своему права, когда говорила, что прежде чем узнать, она

все почувствовала. (Вальс)

Любовь к Сергею Эфрону была пылкой и романтической. Но романтизм был сутью цветаевской поэзии и ее

характера, и эта суть могла исчезнуть только вместе с нею.

Я с вызвом ношу его кольцо

После венчания молодые уехали в Париж, а затем в Италию. Их свадебное путешествие было поистине

счастливым и радостным. Это путешествие интересно, пожалуй, тем, что оно никак не отразилось в стихах,

более того, стихов не было. Цветаевой ни природою, ни талантом не дано было петь счастье. Оно отнимало у

нее певческий дар. Однако он тотчас же к ней возвращался, если начинала оживать и трепетать главнейшая

струна ее души – трагедийная.

В сентябре 1912 года родилась дочь Ариадна.

Ах, несмотря на гаданье друзей,

Будущее неприглядно!

В платьице твой вероломный Тезей,

Маленькая Ариадна.

В самую счастливейшую пору 1911-1913 годов, когда всем и самой себе она казалась, а порою и

действительно была радостной и счастливой, все же слова «рок», «судьба», «огонь», то и дело появлялись в

ее стихах, словно маленькие язычки пламени, вырывавшиеся из почвы души.

О чем писала счастливая в этот период женщина? Она писала о жизни «растраченной даром» - в двадцать лет

«О каменной безнадеждности всех своих «проказ» - в двадцать-то лет.

Шалость – жизнь мне «имя –шалось»,

Смейся, кто не глуп.

И не видели усталсть

Побледневших губ…

Все ее существо сотрясали волнения неизведанных страстей.

Стихи пришли как обвал, как лавина, они были новы, неожиданны и почти не похожи на предыдущие.

«Разные годы – разные стихи» - так ответила она однажды на вопрос о несхожести своих стихов. Было ясно,

что зарождалась, бурлила, выплескивалась через край новая книга. После «Вечернего альбома» и

«Волшебного фонаря», ей предстояло стать третьей. Пришло и название – простое и означающее возраст –

«Юношеские стихти». Но жизненная судьба этой книги оказалась на редкость несчастлива. Насколько легко

были изданы две первые книги, настолько все осложнилось с третьей.

1913 год был к тому же омрачен смертью Ивана Владимировича. До конца своих дней Цветаева чувствовала

вину перед отцом. Но изменить своей натуре ни тогда, ни позже она не могла. Ее мучительно будоражило и

сжигал внутренний огонь, неведомый почтенному Ивану Владимировичу – честному и неустанному пахарю на

ниве своей науки:

Вы, идущие мим меня

К не моим и сомнительным чарам, -

Если б знали вы, сколько огня –

Сколько жизни, растраченной даром.

И какой героический пыл

На случайную тень и на шорох…

И как сердце мне испепелил

Этот даром истраченный порох.

О, летящие в ночь поезда,

Уносящие сон на вокзале…

Впрочем, знаю, что и тогда

Не узнали бы вы – если б знали –

Почему мои речи резки

В вечном дыме моей папиросы, -

Сколько грозной и темной тоски

В голове моей светловолосой…

Судьба уже подвела ее к роковой развилке – вот дорога всех, а вот дорога твоя. И выбра не было. Она

обречена на заклание богу поэзии. Она не знала, но чувствовала, что путь искусства исключает счастье. Он

тернист, обрывист и грозит гибелью.

Первым препятствием стало издание и выход в свет третьей книги стихов «Юношеских…». Почти все стихи тех

лет ушли в подвалы, где им предстояло быть замурованными в течение десятилетий. Издать их помешала

война.

Марш Свиридов