Значение религии в повести Ф.М.Достоевского «Записки из мёртвого дома»

В основе всей идейной жизни, всех исканий и построений

Ф.М.Достоевского были его религиозные искания. Автор всю жизнь

оставался религиозной натурой, всю жизнь «мучился», по его выражению,

мыслью о Боге.

Поэтому в лице Достоевского больше, чем в лице кого-либо другого, мы

имеем дело с философским творчеством, выраставшим в лоне религиозного

сознания.

Но вся исключительная значительность идейного творчества писателя

заключалась как раз в том, что он с огромной силой и непревзойденной

глубиной вскрывает религиозную проблематику в темах антропологии,

этики, эстетики, историософии. Именно в осознании этих проблем с точки

зрения религии и состояло то, о чем он говорил, что его «мучил Бог». В

«записной книжке» Достоевского читаем: «и в Европе такой силы

атеистических выражений нет и не было. Не как мальчик же я верую во

Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна

прошла». Но эти сомнения рождались из глубин самого религиозного

сознания; все они связаны с одной и той же темой— о взаимоотношении и

связи Бога и мира. У Достоевского никогда не было сомнений в бытии Бога,

но перед ним всегда вставал (и в разные периоды по-разному решался)

вопрос о том, что следует из бытия Божия для мира, для человека и его

исторической деятельности.

Возможно ли религиозное (во Христе) восприятие и участие в ней

культуры?

Человек, каков он в действительности есть, его деятельность и искания

могут ли быть религиозно оправданы и осмыслены? Зло в человеке, зло в

истории, мировые страдания могут ли быть религиозно оправданы и

приняты?

Если угодно, можно все это рассматривать, как различные выражения

проблемы теодицеи. Не только «Бог мучил» всю жизнь авторао, но он и всю

жизнь боролся с Богом,—и этот интимный религиозный процесс и лежал в

основе диалектики всего духовного процесса в нем. Но Достоевский не со

стороны, а изнутри носил в себе и всю проблематику культуры, все ее мечты

и идеалы, ее вдохновения и радости, ее правду и неправду. Внутренней

разнородности христианства и культуры пистель никогда не утверждал,

наоборот, в нем была всегда глубочайшая уверенность в возможности их

подлинного сочетания.

Поэтому мы не найдем у него нигде той вражды к культуре, какую,

например, мы видели у Толстого. Но с тем большей силой Достоевский

отталкивался от секуляризма—от разъединения Церкви и культуры, от

радикального индивидуализма («обособления», как любил он выражаться),

от «атеистической» культуры современности. Секуляризм и был для Фёдора

Михайловича скрытым, а чаще — явным атеизмом.

Когда Достоевский увлекся социализмом, то он «страстно» принял его, но и

тогда он не отделял этой «страстной» веры в осуществление правды на земле

от веры во Христа. Он потому и ушел вскоре от Белинского (за которым, по

его собственному признанию, сначала «страстно» следовал), что

Белинский «ругал» Христа. Без преувеличения можно сказать, что увлечение

социализмом было связано у Достоевского с его религиозными исканиями.

Правда, в дальнейшем мысль Достоевского все время движется в линиях

антиномизма, его положительные построения имеют рядом с собой острые и

решительные отрицания, но такова уже сила и высота мысли его. Редко кто

из русских мыслителей так чувствовал диалектические зигзаги в движении

идеи... Но и антиномизм Достоевского коренился в его религиозном же

сознании и вне этого религиозного сознания невозможно даже надлежаще

оценить антиномизм в его основаниях у Достоевского.

Во всяком случае, раннее увлечение социализмом вплотную подвело

религиозное сознание Достоевского к основным проблемам культуры. И

здесь же надо искать ключа и к тому, что я назвал выше «христианским

натурализмом» (см. выше об этом) Достоевского—к вере в добро в человеке,

в его «естество». В довольно позднем отрывке (Дневник за 1877-ой год)

Достоевский писал: «величайшая красота человека... величайшая чистота

его... обращаются ни во что, проходят без пользы человечеству...

единственно потому, что всем этим дарам не хватило гения, чтобы управить

этим богатством». В этих словах очень ясно выражен один полюс в основной

историософской антиномии у Достоевского — вера в «естество», его

скрытую «святыню», но и признание, что для плодотворного действия этой

«святыни» не хватает «умения» «управить» ее богатством. Мы еще вернемся

к этой теме при систематическом анализе философских идей Достоевского,

— сейчас нам нужно указать на то, что мысль его не удержалась на позиции

христианского натурализма и с исключительной глубиной приблизилась к

противоположному тезису о внутренней двусмысленности человеческого

естества, даже двусмысленности красоты, к учению о трагизме

«естественной» свободы, уводящей человека к преступлению, и т. д. Неверно

утверждать, как это делает, например, Шестов, что у Достоевского после

каторги произошло полное перерождение его прежних взглядов, что «от

прошлых убеждений у

Достоевского не осталось и следа». Наоборот, его мысль до конца дней

движется в линиях антиномизма,— в частности христианский натурализм, с

одной стороны, и неверие в «естество», с другой, продолжают все время

жить в нем, так и не найдя завершающего, целостного синтеза.

Почвенничество (как одно из проявлений христианского натурализма) и в то

же время высокий идеал вселенского христианства, переступающего границы

народности; страстная защита личности, этический персонализм в высшем и

сомом напряженном его выражении,—и рядом разоблачения «человека из

подполья»; вера в то, что «красота спасет мир», а рядом горькое раздумье о

том, что «красота, это—страшная и ужасная вещь»,—все эти антиномии не

ослабевают, а, наоборот, все больше заостряются к концу жизни

Достоевского. И все это было имманентной диалектикой религиозного

сознания Достоевского. Вся философская значительность Достоевского, все

его идейное влияние в истории русской мысли в том и заключались, что он с

изумительной силой и глубиной раскрыл проблематику религиозного

подхода к теме культуры. Историософская установка в этом смысле

доминирует над всей мыслью Достоевского,—и его глубочайшие прозрения

в вопросах антропологии, этики, эстетики всегда были внутренне

координированы с его историко-философскими размышлениями.